Журнал `Юность`, 1973-3 - журнал Юность

— А ты точно помнишь место? — с сомнением спросил Золотов Панкратова, шедшего впереди.

— Небось, забыл с прошлого года, — проворчал Маков, который, не высыпаясь, был всегда сердит.

— Не боись, мужики; ещё самая малость, — сказал бодро Панкратов.

И действительно, родник, к которому он вел всех, находился рядом.

Это было неожиданное место—вдруг просторная поляна, солнечно заросшая лютиками, и сбоку, уже у самого края рощи, сухая, будто ржавая елка, а под ней на черной, сырой земле лежало маленькое зеркало воды, которое тихо проливалось по незаметному для глаз наклону земли, обозначая свой путь сочной травой.

Все обступили родник и смотрели в него, желая разглядеть сердцевину, откуда бьет вода; но она была неприметна.

— Ну, давай распределяться, что ли, кому чего: кому воду носить, кому хворост собирать, кому картошку чистить, — сказал Панкратов.

— Да, чего стоять, — сказал Маков. — Ну-ка, Расул, достань котелок — испробовать надо, что за вода…

Картошку варили в мятой, закопченной кастрюле, которая кем-то когда-то была принесена во взвод и всегда использозалась для варки картошки или грибов в полусвободные, похожие на сегодняшний дни.

— Мало, мало взяли, — говорил Градов, лежа на спине и положив ногу на ногу. — Но запах отлич— До чего же вы, городские, до жратвы жадные, ужас какой-то, — сказал Маков.

— Это конечно, — сказал Андреев. — Это обязательно— жуть какие жадные. И полный карман денег…

— Молчи, салага, — лениво промолвил Маков.

— Вот, скажем, ты, Маков, смог бы ты заработать рублей… ну, четыреста?

— В год, что ли?

— Почему в год… за месяц…

— Зачем надрываться… Полторы-две сотни выколочу, хоть где буду работать…

— А я, умей я хорошо играть на саксофоне, мог бы заработать такие деньги запросто… Представь себе…

— И представлять не хочу… Врешь.

— Приезжай в Москву, познакомлю с таким человеком.

— На кой мне твой человек… Давай мне корову-рекордистку, — Маков встал, — я тебе и шестьсот добуду…

— Нет, — возразил с усмешкой Андреев, — не выдержит корова…

— С хорошей коровой я и тебя, и саксофон, и человека твоего куплю, продам и снова куплю, — уверенно сказал Маков.

— Насчет меня это вопрос…

— Ну, заладили, как бабы на базар»; коровы, куплю, продам… Осточертело! — сказал Золотов.

— О чем прикажете, товарищ ефрейтор? — Андреев вытянулся перед Золотовым по стойке «смирно». — Это ведь жизнь: коровы, деньги…

— Шута-то из себя не строй… Жизнь, — протянул Золотов. — Если это вся жизнь, так на черта она нужна, такая жизнь…

— Кончай трепаться! — закричал от костра Ананьев, который был за повара. — Картошка поспела…

Тушенку из рюкзака вытащи…

Горячую картошку, смешанную с тушенкой, положили перед каждым — кому в котелок, кому на лист газеты, — нарезали крупными ломтями черный хлеб и стали есть, обжигаясь, запивая водой из родника.

— Вот что значит у Лексикона блат! — сказал Панкратов. — В армии тебе ни коровы не надо, ни саксофона, был бы старшина человек… И картошка будет, и жиры, и приправа… Молодец Сметанин!

— Сметанин, сегодня тебе с Магомедовым в неряд по роте придётся пойти, — сказал Иванов.

— Шутишь, Володя? На той неделе в наряд по кухне меня запрягли, сутки спустя в наряд по роте—опять меня…. только учёния кончились, снова я… «Через день на ремень» выходит… Что я, дешевле других?

— Ты у нас сознательный, — сказал Панкратов.

— Да обожди ты… Что же это получается, товарищ сержант?

— То и получается, — сказал Иванов, — что надо, Сметанин…

— Ладно, — вздохнув, сказал Сметанин, — надо так надо…

«Зато я послезавтра от кросса сачкану».

XIV

В глубине черемушника, смутно белеющего в низине и заражающего сырой воздух окрест сладким дурманом, пели соловьи. То они разливались хором, то нестерпимо высоко заходился один, то вдруг наступала густая тишина, и тогда было слышно, как переливается темная вода через гребень маленькой деревянной плотины.

Сергей Сметанин, одетый в шинель, со штыком на поясе, опустив крылья пилотки на уши, ходил вдоль поверочной линейки, помахивая консервной банкой на проволоке. В дне банки были гвоздем пробиты дыры; в банку клали шишки и поджигали их. Этим дымом спасались ночью от комаров.

По всему лагерю перед палатками, то освещенные неярким фонарем, то в темноте, ходили одиноко дневальные с дымящими жестяными кадилами.

Сергей слушал соловьев, представляя себе одного, которого видел однажды в детстве: серая птичка сидела прямо над ним на низкой березовой ветке; вдруг она закинула в небо голову, горло её мягко и пушисто набухло, затрепетало, и оглушительное щелканье разнеслось по роще.

«Мне стоять ещё час, потом я бужу Расула, а сам ложусь…»

— Эй, — услышал он от палаток и узнал голос Золотова. — Сметанин?

— Чего тебе? — тихо спросил Сергей.

— Слушай… Я вспомнил: ты же у моря бывал…

— Ну…

— Расскажи… А то я ещё когда поеду… Зажимают… то учёния, то оцепление… Но я свое возьму… — Золотов в накинутой на плечи шинели подошел под грибок к Сметанину.

— А чего рассказывать?

— Ну, как это — море?

— Море? Если Баренцево, так вода холодная; те, кто на побережье живет, плавать даже не умеют…

Если Каспий, так хоть он большой, а все время представляешь карту — озеро… Правда, шторма там, говорят… А вот Чёрное море… Чёрное море, как в сказке: море… и все тут…

— Расскажи…

— Ночью нырнешь, глаза под водой откроешь, видно голубое свечение, искры…

— Отчего же оно?

— Я рукой двигаю в воде, а там микроорганизмы… от трения температура меняется, и начинает в этих микроорганизмах окисляться такое вещество — люциферин…

— Люциферин, — повторил Золотов.

— Обожди… Кажется, дежурный по части идет, — сказал Сметанин, быстро поправляя пилотку.

— А это что за полуночники?.. Ну-ка спать, спать, — сказал, проходя мимо Сметанина, высокий капитан — дежурный по части.

Командир полка уходил на повышение; и в то же самое время полк должен был начать прыжки с новых типов самолётов.

Все знали, что в некоторых частях с этих самолетов уже прыгали, прыгали с них даже на воздушном параде, но сам вид самолётов — щучий фюзеляж, необычный постав крыльев на нём, огромность размеров и низкий, воющий звук, которым наполнялось небо, когда высоко над лагерем самолеты пролетали к аэродрому, заставляли солдат волноваться, думать об этих самолётах с неприязнью и добром поминать прежние тихоходы.

Но больше всего настораживала тщательность, с которой шла подготовка к прыжкам. В упражнения утренней зарядки включили новый элемент: катание по траве с закрытыми глазами и отсчет при этом секунд. У огражденного колючей проволокой автопарка поставили два самолётных остова; в них были постелены деревянные дорожки, разбегаясь по которым в сторону хвоста, надо было выпрыгивать на батут. Правда, батут понравился, появились любители просто попрыгать на нем, так что пришлось поставить часового.

Золотов и Сметанин болтались рядом в подвесной системе, которая была прикреплена к поперечному брусу метрах в пяти от земли таким образом, что, надев её будучи на табурете, человек оказывался висящим над землей, когда табурет убирали; так отрабатывалось умение управлять парашютом.

— Я слышал, мы только недели через две будем прыгать, — сказал Сметанин.

— И с задержкой в двадцать секунд… Иванов! — крикнул Золотов. — Давай подставляй табурет…

— Ничего, ничего, повиси ещё, — с земли, сидя на табурете, сказал Иванов. — Сметанин! Разворот на сто восемьдесят градусов!

— Нашел забаву, — проворчал Сметанин, но, взявшись за лямки над собой, скрестил их и сильным движением раздвинул, подвесная система развернулась. — Интересно всё-таки, — сказал он Золотову, — будет прыгать командир полка или нет…

Во всяком деле, которое требует усилий многих людей, должен быть стержень — силовая линия, которая объединяет усилия каждого в усилие всех.

При подготовке к прыжкам во внутренней душевной работе каждого человека в полку, завершением которой должно было стать, как говорили на комсомольских собраниях, «умение смело совершать прыжки с новых типов самолётов днем и ночью», воспитывался и отшлифовывался такой стержень. И всех очень волновал вопрос: прыгнет ли с ними командир полка или уедет в Москву, не совершив прыжка с нового самолёта. Конечно, в том, что командир по долгу службы оставляет часть, прежде чем начнутся прыжки, не было бы ничего особенного, если бы командир их части не был «батей».

— Батя не уедет, — говорили старослужащие. — С нами прыгнет…